“Урюк”

Такого мне испытать ещё не приходилось. В тридцатиградусный мороз ветер сбивал с ног. Против идти невозможно, а по ветру – так поднимает и задницей о промерзшую землю. Пока добрел до “толчка”, сбил коленки. Вокруг сновали люди, видимо уже привыкшие к этой ледяной свистопляске. Вернулся в теплый, прокуренный барак, залез на второй ярус – нару, что показал мне “завхоз”, взбил серую, старую, ватную, повидавшую зековские головы подушку и задумался. Было о чём. Это первая ночь на “взросляке”. Как исполнилось восемнадцать, потащили меня этапом через всю страну, в этот холодный, совсем незнакомый край. Это уже не младшие классы. Это – университеты. И люди, в основном, взрослые, серьезные. Сама атмосфера здесь иная. Сроки большие, судимости не первые. Каждый живет своей жизнью, как считает нужным. Значит, я буду жить также. Легче учиться в университете, если прошел всю “школу” с начала. Мне было проще общаться.
Лица желтые, серые, с глубоко впавшими глазницами и беззубыми ртами озарялись улыбками, заслыша, что я с “малолетки”. Мне объяснили, что попал я в бригаду трубогибочного цеха, а зона делает тракторы и запчасти к ним. В бригаде все “мужики”, блатных нет, кроме бригадира. Он там всем и рулит. И если я буду давать две нормы – одну себе, одну бригадиру – то бишь на общак, то могу по двум третям “свалить на колонку” – колонию-поселение. А если свяжусь со шпаной, то или зарежут меня свои же, или сгнию я в казематах “штрафного изолятора”.
Я знал – кто я, и знал “кем жить”. Добродушные мужики напоили чаем с конфетами и успокоили, что “лишь первые пять лет трудно, а потом привыкаешь”. И вот, уже сквозь дрёму, уносясь в мечтах о славе и почете в мире этом, я услышал по радио, что завтра школьники по десятый класс включительно, в школу не пойдут. Мороз дюже лютый! Я был старше этих старшеклассников на год.
“Эх, Судьба-Судьбинушка!” – и я заснул.
Подъем на “взросляке”, конечно, другой. Спокойный. Все медленно просыпаются. Многие ещё до “звонка курантов” “заварганили” чифир и смакуют уже умытые, ждут завтрака.
Кто-то крикнул номер нашей бригады, и мы все – толпой, никакого строя – побрели в столовую.
Тут тоже ведь наука, – за какой стол сесть. На “малолетке” всё ясно. За тем – “шпана”, за тем – “суки”, за тем – “фраера”. А “петухи” – те вообще в своем бараке ели.
Меня успокоили, что у “мамок” отдельный цех, отряд и столовая, и бояться мне нечего – “клади да ешь”. Сел с бригадой. Плюхнули в миску овсянки, дали кусок хлеба, сахара три кусочка да двадцать грамм масла. Я ем, а “баландёр”, тот, что сахар с маслом давал, шепчет мне на ухо:
– Я ваш бригадный «шнырь». За то, что в бараке убираю, бельё меняю и на стол накрываю, мне отдают или сахар, или масло.
Отдал ему сахар. Масло уже в каше было.
В пром-зону выводили по натянутым канатам. Ветер сбивал с ног. Вот и наш трубогибочный цех.
Внутри большие батареи. Чугунные, горячие. Станки разные, чтобы трубы всякие гнуть. Мужики разбрелись по своим углам, там ящики со “спецовкой”, столики для чаепития. Многие переодеваются прямо около станка. Я стою около батареи, греюсь. Из коптерки в углу цеха выходит парень в незавязанной сверху “ушанке”. “Уши в сторону, пальцы веером, из-под копыт искры летят”, – шутили мы про таких в “малолетке”. Сапоги перетянутые блестят. “Вольный” вязаный свитер вместо “робы”. Волосы на толщину пальца больше положенного. Жиган! Через весь цех проходит ко мне и с кавказским акцентом говорит:
– Тьвой станок на улице. Там мэня падажди!
Я приоткрыл железную дверь, за ней выло, свистело и в цех пахнуло холодом. Клубы пара обдали меня.
– Я там работать не буду!
– Ти чё, в натуре, казлёнок, права качать прикатиль?
Я выругался вслух одновременно с мыслью, пришедшей на миг позже, чем я влепил жигану боковой в челюсть. Он уже лег, а я его только послал.
Все на секунду замерев, продолжали заниматься каждый своим делом. Из коптерки, что в углу, выскочили хлопцы, все в черном “прикиде” и тоже в блестящих “утянутых” сапогах. “Дыбанули” многообещающе на меня, молча схватили лежащего без сознания, как выяснилось, – бригадира, утащили его в “будку”.
Мужики, недоуменно глядя исподлобья, как бы сами себе одобрительно кивали. Я стоял возле батареи, слегка подташнивало и колени противно вздрагивали. Дверь лязгала, люди входили и выходили. Через полчаса, если не больше, из коптерки вышел бригадир и его “кенты”.
– Пошли! – бросил мне на ходу один из них. И все гурьбой вывалили из цеха. Я осторожно пошел сзади. Они, не оглядываясь, шли в угол площадки, что была за нашим цехом. Здесь не так сильно мешал ветер.
Расслышав скрип снега за спиной, я обернулся. Запахнувшись в ниже колен фуфайку, лица не разглядеть из-за завязанной под подбородком шапки – мех блестел и переливался, колыхаемый ветром, шел высокий человек. Хлопцы тоже услышали шаги, обернулись. Физиономии вытянулись от удивления:
– О! Василий! А ты тут… Ну, в принципе, ещё лучше, – они заметно растерялись. Он подошел ближе, я увидел серые, большие, с желтизной как у рыси, …, глаза. Молча, взглянув на каждого, он пошёл обратно, молчаливым кивком приглашая меня, следовать за собой.
Видя реакцию “собригадников” я, ни слова не говоря, побрёл вслед за Василием, закрывая лицо от ветра, скользя и иногда падая. На вахте “прапор” открыл решетку и выпустил нас в жилзону. Идя вслед за новым знакомым, я видел, как “зеки” разных “мастей” уважительно его приветствовали. Некоторые снимали шапку. На себе я ловил их мимолетные взгляды. Мы зашли в мой барак, накинув на плечо мешок с вещами, я взялся, было за матрац, но мой новый знакомый молча показал оставить. Пройдя почти через всю зону, сбив коленки, ковылял я за не замедляющим шаг Васей, и всё явственней ощущал радость как будто сбывшейся мечты – “о первой “пятерке”, о положении своём — правильном.
Мы зашли в самый последний барак. Сапоги гулко ухали по деревянному полу. Шли, как я и мечтал, мимо всех “проходов” в угол. Там стояли две кровати, а между ними громадная тумбочка, заваленная книгами.
На одной из кроватей – не нар, а именно кроватей, с толстыми матрасами и аккуратными подушками, лежал странный человек. Было сразу заметно, что одна нога его короче другой, а одна рука была совсем высохшая. Громадный обтянутый желтой кожей череп, имел глаза, тихо светящиеся из глубины. Я поежился. Здоровой рукой скинув больную ногу, человек сел на край и протянул мне руку. Абсолютно костлявая с тонкой шелковистой кожицей, рука оказалась на удивление сильной:
– Слава, – представился он. – Будешь спать здесь – он показал на вторую от угла кровать – будешь жить с нами, будешь слушать меня, а слушаться вон Васька, он тебе по жизни всё разъяснит.
Славик, как звали его “семейники”, имел заключительное слово на “разборках”. То есть, решал вопрос. Когда я спросил у Васьки, почему все так верят Славику, безоговорочно соглашаясь с ним, – “Он еще ни разу не ошибся”, – был ответ.
Урюк – так в зоне все почему-то звали Славу, — стал моим учителем. Братом, “паханом”. Он рассказывал мне обо мне – то, что я даже не знал. Помог мне поверить в себя. Он учил меня сложностям зоновской психологии. Он был приятно удивлен, прознав о моей любви к книгам. Он учил меня шикарному русскому языку, по “фене” он выражался крайне редко, матом – никогда.
Я тут же стал “сынком”, первым “щеглом” зоны, и это окрыляло.
А Слава терпеливо внушал мне понятия справедливости и человеколюбия, доброты и чистоты.
Как-то захотелось сделать на спине “партачку”. Художник появился в зоне знатный.
Слава презрительно дернул губой:
– В наше время “партачки” колют, чтобы на “пересылке” у мужиков мешки потрошить. Тебе-то зачем? Тебя и так узнают.
Так и не “напартачил” я на своей коже, так и не ношу до сих пор ни перстней, ни колец.
Он учил меня слушать и слышать. Он научил меня многому, сам становясь мне всё ближе и понятнее.
Однажды я, отсидев свою “пятнашку” в изоляторе, (“козла” одного долбанул), после “семейного” чаепития, когда все разошлись по своим баракам, остался с ним вдвоем. Слава достал старый альбом, бережно открыл его.
Я терпеливо ждал, понимая, что это верх откровения.
Фотографии матери, Славины, ещё в пеленках, совсем детские. Отец. Я, глядя на бравого казака в бурке и папахе на красавце жеребце, невольно поднял на Славу глаза. Он молча кивнул и перевернул страницу.
На меня смотрел юноша с девичьим лицом и громадными светлыми глазами. Заметный пушок пробивался на круглом с ямочкой подбородке. А одет был как-то странно, как я помню в детстве, в “Никольской” церкви видел, попенок за попом ходил.
Я опять посмотрел на Славу.
– Да, да братишка! Это не сбывшийся священнослужитель, неудавшийся раб Божий. Это я в духовной семинарии. Больше фоток не будет, – он перевернул страницу и достал небольшой пожелтевший от времени газетный листок. – На! Возьми мою «визитную карточку».
Там было написано, что приговором Верховного суда, Слава приговорен по «бунтарской» статье к “вышке” – расстрелу. И чро приговор приведен в исполнение. То бишь его уже нет!!
Когда я, возвращая статью, взглянул на своего “пахана”, он, кашлянув, аккуратно закрывая альбом, пояснил:
– Они не всех грохают, братишка. Мне, видишь, “подфартило”. Пять лет на “урановых рудниках”, вот жив остался волей Бога. Так что, жду своего часа здесь и амнистии мне не видать, – весело тряхнул головой Слава.
Урюк, как бы торопясь передать мне свои знания, посвящал меня, “тусуясь” вечером по “топтальне”, во все таинства каторжанской жизни.
«Погорел» я как-то при передаче “грева”. И сам “спалился”, и посылку общаковскую “спалил”. Были разборы, началась война. После второго “бура” менты решили, что я мешаю в соблюдении режима, и отправили меня на “этап”.
Прощаясь, Урюк обнял меня здоровой рукой.
“Живи, братишка, правильно. Не гонись за богатством. Люби людей, и они к тебе потянутся”.
Я никогда тебя не забуду, Урюк!

Оставить Комментарий