«Доктор»

— …Завалили! Завалили суку! Все! — приблатненный шнырь Карась, вопил не скрывая радости, перемешанной с ужасом. — Резаного завалили, — он теперь рубленный, козел вонючий. Все!!! — не боясь, не озираясь верещал в «жиганском углу» Карась , уверенный, что эту новость все встретят с радостью.
Отрядный нарядчик, бледный, нервно вздрагивая лицом, пытался проявить достоинство. Не заходя в угловой проход между нарами, где сидели приостановившие чаепитие жулики, он тихо докладывал о случившемся: —
— «Завалили Резаного. В промзоне, ночью. Кто — пока не знают, да вряд ли найдут. Около тыщи в смену было и ни одного из блатных. «Кум лагерный», начальник оперчасти, в район в управу поехал. Да, Да! Завалили наглухо, двадцать четыре куска с него получилось», — странно шмыгнув хохотнул.
Нарядчик был с Резаным одной масти — сука. Но с громадной разницей — одел «повязку» в первый день этапа, еще в карантине. Да и на воле был он то ли начальник стройки, то ли начальник цеха на заводе. Но в зоне вел себя послушно, шпане помогал, штрафной изолятор не забывал — раз в месяц справно передавая в «трюм» сигареты и чай!
Резаный пришел к нам с «Бугучан». Оттуда редко идут. По всем повадкам шпанюк, пробы негде ставить. «Прожженный», «крученный». Он и здесь стал «веревки плести» – среди братвы войну разжигать. Это и насторожило. Пропасли его, проследили и хлопнули — стучит. Да еще самому «хозяину». Опытно, тихо! Проткнули. Четыре милиметра от сердца штырь прошел. Месяц, и он снова в зоне уже с красной повязкой на рукаве.Прапорами «цветными» командует, на сук лагерных покрикивает. Высвечивает самый надежный канал, через который грели «Бур» годами. За три дня в камере колонул одного «щегла», тот и болтонул! На «базаре» щегла простили. Поняли! Ведь Резаный этот лет двадцать по зонам мыкает, да сколько-то там, прежде чем скурвиться, с блатными крутился, знает как подъехать.
Послали щегла этого, чтобы полностью оправдался, и при первой же возможности тот проткнул доносчика. Резаного на носилках, с капельницей и со штырем в животе увезли в город, в больничку. Но не даром говорят, что «сука»- это самая живучая тварь. Выжил! Долго не было видно. И вот все! Двадцать четыре куска! И что там еще Артур хочет. Наверное, опять готовый в задницу.
Артур — это наш врач. Немец! Его бы в книгу Гиннесса, а он полковник медицинской службы, хирург от Бога, добрейший, беспробудный пьяница, очень уважал и жалел нас и чем мог помогал. Кому чай и сигареты, а кому и водочки на день рождения. Другого бы «кумовья» уже давно бы на срок, за связь с заключенными крутанули. А этот.
Он принимал роды у всех жен «цветных». Он же делал им аборты, будучи единственным врачем на сотни километров степи. А потом пьяный рассказывал нам зекам, что бабам этим на хуторе ментовском еще тяжелее, чем нам тут. «Поэтому мол, братва, не обессудьте, но я им тоже помогу!» Он делал операции на печень и на сердце, он менял почки уже тогда и в тех условиях. Про него ходили легенды и это была правда. Прошлого его никто не знал и трезвым его никогда не видели. Говорили, что перед операцией, прежде чем ему натягивали перчатки, он вкидывал в себя большую, алюминиевую кружку чистого спирта и улыбаясь, бормоча что-то едва слышно, словно говоря с телом на операционном столе, творил чудеса. В другое время он всегда был пьяный и грустный.
Когда Резанного тащили на носилках с железкой в желудке, Артур был в запое. Его не нашли в зоне. Вытащить пилу из ткани ничего для него не стоило. Но в этом случае он столкнулся с грудой мяса, накрытой, ставшей бордовой простынью, лежащей в углу «дежурки» на носилках. Приподняв тяжелую от сучей крови ткань, что-то там поискал под ней, пощупал, посмотрел на часы. Выпрямился!: —
-«На стол!» — и качаясь двинулся в сторону сан-части.
Не поверив в миг облетевшую лагерь весть, мы пошли смотреть. В «больничке» на кровати мы увидели чучело в бинтах и лишь четыре дырки, там где по идее должна быть рожа. Заглянули в них — темно. Но Урюк – мой старший «семейник», пахан всей зоны, взял зеркальце, приложил к дырке-носу, посмотрел.
-Ну, сука, а! Дышит! Пошли, братишка.
Он был жив, этот ком белых, с редкостной щедростью повязанных бинтов.
Полгода Артур ходил, плакал и просил у всех нас прощения : — «Он все равно человек» – кричал, сам все осознавая и тем не менее оправдываясь, как будто в чем-то виноват! Все понимали доктора и продолжали его любить. Но никто не просил его больше ни о чем. Да! Ровно полгода понадобилось сучьему организму, чтобы сросшееся тело освободилось частично от бинтов. Карандаш в руке и написана последняя в жизни Резанного «опера». Он писал оперу обо всем, что видели его глаза-дырки за эти долгие месяцы бездеятельности. Он писал про то, что слышал. Да он помнит, как видел в руках доктора чай и сигареты, и слышал, как передал Артур весь «грев» в изолятор с просьбой понять и простить за то, что спас суку.
Это был первый случай, когда Доктора сдали, и он плакал. Он вернулся с допроса «кумовей», очумелый от такого поворота событий. Зашел в палату, подошел ко вновь ожившему телу, заглянул в дырки глаза, приложил свою ладонь целителя к носу со ртом, посмотрел на часы, задержав на циферблате взгляд. Постоял некоторое время задумавшись. Вдруг отдернул руку от дырочек — носа и рта, нахмурил седые брови и выдохнул: —
— «Не вышло. Умер.» Вышел трезвый из санчасти.
Резанному даже диагноз не ставили. Закопали за забором с биркой на ноге.
А Доктор уволился, пропал, исчез.

Оставить Комментарий